История моей любви, открывающая тайну ее предмета.
Действие восьмое

Хорошо скандалить в жж, который раз убеждаюсь. Мне ответили! Правда, о своей страстности и горячности я пожалел еще больше.
Зато теперь я знаю, кто повинен в крушении моей личной жизни! Это оказались не Москва, не ДимаБыков, и даже не мой дрянной характер (наверное, я все же скрытый женоненавистник, потому что одна язвительная смска, одно рыдание в трубку, один резкий разговор – по поводу того, что со мной не хотят видеться, и всего одно выяснение отношений – довольно резкое письмо и еще одно рыдание в трубку по поводу всплывшей недоброшенной возлюбленной – и все это за полгода! – я привык считать, что для человека, берущегося за следование женской гендерной модели поведения это очень и очень мало). Виноват во всем оказался Стоппард! Без упреков по поводу грамоток и поездок тоже, конечно, не обошлось, ну да я это со второго курса слышу, что латинские тексты мне дороже людей.
Но Стоппард! Точнее даже не Стоппард, а его переводчик, зафрендивший меня после моей краткой аннотации на стоппардовскую пьесу. Других «светил европейской книжности», у которых я «на хорошем счету» (от чего я якобы зазнался), в сочетании с именем английского драматурга, который никогда не служил для меня образом, а только лишь вдохновителем, я просто не мог вспомнить. Казалось бы, вроде уже привык к тому, что все мои личные трагедии оборачиваются трагикомедией, но такого фарса я сам не ожидал. Человек, всегда (кроме 4,5 лет необщения) вызывавший у меня восхищение именно владением словом, как устным, так и письменным, как выяснилось, испытывает ко мне черную зависть! (Вообще интересно: словом владеет, но его не держит. Слово на правах аллода?)

Еще мне было сказано, что я получил по заслугам. Положим, те заслуги, за которые мне в небесной канцелярии выписали этот счет, я знаю, ибо не всегда уходил от своих женщин самым достойным образом, и не одну, по сути, так и не сделал счастливой больше, чем на несколько месяцев. Однако, уходя, ни с кем еще не ругался. Личная моя заслуга перед моей любовью состояла в том, что десять лет назад я вдоволь наигрался его чувствами. Это звучало странно, и вовсе не потому, что лично у меня в первые годы после нашей тогдашней ссоры засело в памяти, что играли как раз со мной. А потому что мы не раз уже возвращались в разговоре к тем событиям, и пять лет назад, и сейчас, и все вроде бы уже выяснили, все взаимные претензии прояснили. Меж тем сам тон (в сочетании с контекстом, конечно) явно свидетельствовал о том, что меня не просто бросили, не просто разлюбили, а именно что презирают и ненавидят. Более того, презирали и ненавидели уже довольно долгое время. Ну, что ж, наверно, проклятья так просто не изживаются, и наверно, он так и не смог мне простить тех четырех с половиной лет, во время которых рыдал в подушку, пил антидепрессанты, бросал университет, уходил из дома…
Мне осталась единственная надежда - на то, что это понимание невозможности жить со мной выросло у него постепенно, на фоне внешних неприятностей с работой и с влюбленной в него ученицей. Что в тот первый наш совместный месяц, когда я придти в себя не мог от нежданно обрушившегося на меня счастья, он все-таки был со мной искренним.
Горько было бы думать, что вся эта сложная комбинация (с предложением жить вместе, с обсуждением ремонта, который мы будем вместе делать, с разговорами о принципах воспитания будущих детей, с поиском новой более денежной работы – для того чтобы провести часть моей командировки в Париже вместе) затевалась только для того, чтобы уложить меня в постель, а потом слинять. Увы, все это можно было сделать с меньшей затратой усилий, а слинять можно было бы и сразу.
Котеночек мой между тем горько плакал, все никак не мог вытряхнуть у себя из ушей этот голос и эти интонации. Да и прикосновений чужих ладоней с тела долго еще не отмыть, по опыту знаю. При всем том я прекрасно понимал, что мы с ним очень легко отделались, что жить с депрессивным авантюристом – тот еще подарок, и что лучше быть одному, чем не-быть вдвоем.