История моей любви, открывающая тайну ее предмета.
Действие пятое.

Все, наконец-то, встало на свои места. Меня не только любили, обо мне готовы были заботиться, со мной, наконец-то, хотели жить, а не только спать, более того, от меня хотели детей. И все это на фоне совершенно идеальной урегулированности социального и экономического вопроса (я даже не могу сказать, какой из них всякий раз оказывался решающим в каждой из моих невозможностей завести семью). В кои-то веки мне не надо было судорожно искать подработку (на зарплату в академии наук не живут даже в одиночку, а уж тем более, вдвоем) и мучаться мыслью, что ради возлюбленной когда-то все же придется оставить средневековые грамотки. В кои-то веки не надо было думать, где жить, потому что квартира была, и именно с приглашения переселиться в нее, все у нас и началось («будем жить как Шерлок Холмс и доктор Ватсон» - более деликатного предложения руки и сердца еще ни один мужчина мне не делал). Кроме всего прочего, мне не надо было выстраивать отношения с родителями и доказывать им, что я не извращенец, не растлитель и не собираюсь отнимать у них ребенка – родителей просто не было. Мои же в кои-то веки были счастливы, перестали психовать и не уставали нахваливать моего избранника. И я впервые в жизни мог не скрывать своих новых отношений ни дома, ни на работе – тоже, знаете, большое облегчение.
Котенок мой (ну да, у Франциска ослик, а у меня котенок) был совершенно счастлив и так разнежился в лучах чужой заботы и ласки, что через некоторое время стал капризничать. Его можно понять: когда вы только-только еще начинаете встречаться и после третьего раза сразу хочется четвертого, а этого четвертого все не происходит, не происходит неделю, другую, третью, четвертую… То простуда (я решил уважать мужское самолюбие, и не приходить, раз меня об этом просят), то на единственную свободную субботу назначена встреча учеников-лицеистов (я возненавидел свое учебное заведение), то работа (я сам не люблю, когда мне замечают, что я слишком много отдаю ей времени), то пьянка со старыми универскими друзьями (это важно, я и сам знаю), то депрессия по поводу влюбленной в него бывшей ученицы, которая грозит перерезать себе вены, если он на ней не женится. Но больше всего меня угнетало, что, обещая позвонить, он не звонил, даже опаздывая на несколько часов, когда я ждал его дома. «Какого черта? Мы не виделись с тобой уже больше месяца. Договорились же уже! Где ты был, что до тебя по трубке не дозвониться?» В ответ следует тяжкий вздох, пауза, «у друзей». А я в одиночестве лью слезы, кляну себя за свою паранойю, понимаю, что мне не удается отыскать деликатных слов, чтобы объяснить, почему я нервничаю.
Тем не менее, я был настроен более чем решительно. Готов был терпеть каждодневный негатив про то, что в этом мире ничто ни от кого не зависит, что миром правит зло, что после смерти ничего нет, поэтому она – самое страшное, что самое главное зарабатывать как можно больше денег, потому что необходимо прервать эту порочную цепь нищеты, в которой жили наши деды, родители и живем мы сами, пусть хоть дети будут расти в нормальных условиях, что надо непременно уехать заграницу, потому что там его, мол, никто не знает и не осудит, что он к своим тридцати так и остался неудачником… Все это я, казалось, способен был развеивать и рассеивать, говорить утешительные либо ободрительные речи, в конце концов, на все это можно просто не обращать внимание, потому что главное – это любовь и взаимопонимание, а всякое там мрачное настроение… ну, в случае с Тимофеичем это дело временное, переменчивое, сколько лет я его знаю! Я уже внутренне готов был к тому, что утро будет начинаться со слов «я не знаю, что мне делать», вечер заканчиваться на «Все кончено!», а нытье и жалобы на несправедливость мирового устройства станут постоянным фоном моего существования. Хотя все никак не мог взять в толк, почему в общем-то не особо красивый мужчина ведет себя со мной так, как я позволил бы только очень красивой женщине (другое дело, что некрасивых у меня не было, так что не знаю, как бы я вел себя с некрасивой).